|
07 июня 2002
Первое паломничество, Соловецкий монастырь
Я трудничал не раз в разных монастырях. Всегда получал то, что хотел, от этого занятия. Но хочу рассказать, как это произошло в первый раз – возможно, это будет интересно тем, кто еще ни разу не пробовал.
Был я по путевке от «Радонежа» на Соловках году в 1998. Путевка недельная, за это время нам должны были показать почти всё, что там есть. Несмотря на то, что приехали мы от «Радонежа», экскурсии вели местные музейщики. А они – люди увлеченные, рассказывали о том, что интересно им самим. Археолог – о своих археологических открытиях, понятных ему одному, и т. д. В общем, совсем не о том, что интересно человеку хоть немного религиозному. Чтобы все-таки немного приблизиться к местной жизни, к истории знаменитого монастыря, я в один из дней отказался от самой интересной поездки – на остров Анзер – и попросился у настоятеля день поработать на благо монастыря.
Настоятель благословил меня поработать на разборке монастырской гостиницы. Гостиницей это здание служило до революции, а при советской власти пришло в запустение, коровы прятались в нем от свирепого северного ветра и дождя. Поэтому в здании образовался слой нечистот, как в коровнике. Из коровьего навоза необходимо было выбирать целые кирпичи и половинки, загружать их в машину для последующего использования.
Казалось бы – работа менее чем вдохновляющая. Тем более для человека, который всю жизнь был избалован интересной и значительной (в экономическом смысле) творческой работой, «ворочал» миллионами долларов, хотя и не своих. Но вот чудо – если несмотря на творческое удовлетворение, в своей обычной жизни я был постоянно утомлен работой, мне чего-то не хватало, тут я ощутил удивительную радость, покой, ощущение глубокой осмысленности своего труда. В общем, я ощутил себя на своем месте.
Нас было трое. Инженер с остановленного московского завода и какой-то парень, которого сослала сюда мать, дав денег на дорогу в один конец. У здоровяка-парня кирпичи от равнодушия выпадали из рук. А доброволец-москвич явно испытывал ту же радость, что и я.
Здание было аварийное, пол и лестницы готовы были провалиться. Но москвич сказал: «Настоятель благословил, ничего не случится». Действительно, все закончилось благополучно.
Так я узнал, какую благодать дает Господь даже за наше малое желание потрудиться во Славу Божию. За воплощенное, конечно, желание.
 
Николай, 35 лет, Московская область.
26 сентября 2003
Мое первое послушание в монастыре Оптина Пустынь
Побывав однажды в Оптиной пустыни, я полюбила ее навсегда и старалась как можно чаще там бывать. От других паломников я уже слышала о возможности остаться на послушание и сама об этом мечтала, но у меня никогда не было возможности остаться там более двух дней, так как приезжала я с экскурсией только на выходные и старалась не пропускать удивительные оптинские службы. А однажды я вдруг неожиданно взяла и осталась еще на 3 дня, в то время как экскурсия уехала обратно в Москву.
Проводив автобус, я пошла проситься на послушание. Мне очень повезло, так как определили меня на мойку в братскую трапезную! Признаться, я даже и не мечтала когда-нибудь попасть туда: мне казалось, что это что-то недоступное. Я пошла в трапезную, и меня сразу приставили к мойке. Посуды было много, помощников двое (мужчина и женщина, оба средних лет), все было, как мне показалось, понятным, и я приступила к послушанию. Через полчаса выяснилось, что все я делаю не так, как надо, и мне пришлось буквально с нуля познавать технику быстрого мытья большого количества посуды. Поначалу я недоумевала, зачем набирать большие чаны с водой и в них мыть посуду, когда вода спокойно течет из крана, и можно хорошо промыть каждую тарелку. Только спустя время я поняла, что только так можно было справиться с тем огромным объемом работ на этом послушании.
Наш помощник был главным на мойке и строго следил за порядком: не разрешал
разговаривать, проверял, тщательно ли мы с женщиной выполняем свое дело,
укладываемся ли в график. Меня больше всего поражало в нем то, что он все время
непрерывно и хорошо работал, не останавливаясь и не отдыхая ни минуты, знал
абсолютно все на этой мойке, старался всем помочь и следил за тем, чтобы все
делалось правильно. Со стороны мне показалось, что он один выполнял работу
нескольких здоровых людей, и без него мы бы просто не справились. Он всегда
приходил раньше и уходил позже. Некоторые дела он нам просто не доверял. Я
впервые увидела, как взрослый мужчина мыл полы, посуду, столы так, как это не
сделала бы ни одна хозяйственная женщина.
Мойка находится между кухней и самой трапезной, где обедают и ужинают монахи
завтрака в монастыре нет. Монахи приходят на трапезу после литургии и после
вечернего богослужения. Каждая трапеза начинается с общей молитвы (иногда
коленопреклоненной), где монахи дружно поют молитвы, кондаки и тропари, а потом
наместник благословляет пищу, и все садятся кушать. Один из монахов избирается
для духовного чтения во время трапезы: он читает душеполезную святоотеческую
литературу, в то время как все остальные молча вкушают пищу. Трапеза
заканчивается также общей молитвой, после которой все монахи заносят к нам на
мойку посуду и расходятся по кельям. Самым сложным является момент, когда в
течение 10 минут необходимо на один небольшой стол суметь разместить поднос
каждого монаха (а их 150 человек в монастыре), причем на каждом подносе по 2-3
тарелки, несколько приборов, стакан, остатки пищи. И вот, в результате, после
того, как все монахи расходятся, посудомойщики оказываются перед горой посуды,
которую мы моем все последующие часы до следующей трапезы. Бывали случаи, когда
мы разбивали посуду, за это было очень и очень стыдно. Но бывали и чудеса:
иногда тарелки летели на пол с большой высоты и не разбивались. Больше всего
меня поразил случай, когда мы смахнули целый поднос с красивыми игуменскими
блюдцами, которых было ровно по количеству игуменов, все внутри сжалось от
страха, а поднос со стола налетел на поднос со стаканами, сбил его, все это
ударилось об пол и НИЧЕГО НЕ РАЗБИЛОСЬ!
Конечно, труд на мойке был тяжелым. Бывало, и голова нестерпимо болела, и
напарница много разговаривала и отвлекала, и руку, порой, порежешь о разбившееся
горлышко банки, и все равно я выходила с чувством большого счастья! Через день я
уже позабыла про Москву, про родных, про институт мне просто хотелось побыть
здесь как можно дольше. На службу мы попадали только вечером, и то только на
Помазание. Но, как нам сказали в самом начале: послушание выше поста и молитвы,
и у нас, действительно, не было времени попасть на богослужение, но зато те
считанные минуты, которые мы проводили в храме, казались особенными и
запомнились на всю жизнь.
В день моего отъезда я попросилась опять на послушание, хотя меня от него уже
освободили. В те дни как будто вся жизнь моя сосредоточилась в той маленькой
комнате среди кучи немытых тарелок, но среди уже полюбившихся мне людей. Мне
было очень грустно уезжать, но моя грусть сразу прошла, как только я подумала:
А ведь мне никто не мешает и дома так же трудиться и любить жизнь, ведь там тоже
свое послушание!
Ответственный по кухне сказал мне на дорогу: Вот, Вы научились, как надо жить,
а теперь езжайте домой и поступайте там так же! Но и Оптину не забывайте,
приезжайте! Оптина будет всегда ждать Вас!
Я поехала, и в дороге со мной неожиданно произошло чудо! На дорогу у меня было
отложено ровно 39 рублей. Я знала, что больше мне не понадобится. Выйдя из
монастыря и отдав ему свой немощный поклон, я уже шла по дороге к автобусной
остановке, как вдруг меня догнала женщина и стала просить денег. Я
засомневалась: у меня не было лишних денег, и я знала, что если я ей отдам, то
мне потом просто не хватит на билет. Но женщина все же надеялась, это было видно
по ее глазам, и я дала ей 7 рублей, понимая, что это крайне неразумно. На билет
до Москвы мне уже не хватало, поэтому я поехала в Калугу, надеясь оттуда
добраться до Москвы зайцем . Доехав до Калуги и оказавшись на автовокзале, я
вдруг увидела, что мне не хватает на билет до Москвы ровно семи рублей. Я стояла
в нерешительности: железнодорожный вокзал находился очень далеко, и доехать до
него можно было только за деньги, да и электричка идет до Москвы почти 5 часов и
приходит очень поздно. Тут мне стало страшновато: вокруг много пьяных, на улице
уже темно, до дома далеко и нет денег. Пока я стояла в нерешительности, ко мне
вдруг неожиданно подошел молодой мужчина, дал мне ровно СЕМЬ рублей и сказал,
что это мне на дорогу. Пока я пыталась осознать, какое чудо со мной произошло,
мужчины уже не было рядом. Таким образом, я благополучно добралась до Москвы,
унеся с собой частичку большой оптинской благодати!
Марина, 25 лет, Москва.
09 декабря 2006
Заметки о паломничестве в
православный монастырь в Бюсси-ан-От во Франции
Коротко о монастыре
Монастырь Покрова Богородицы Константинопольского патриархата, 150 км от Парижа, в провинции Бургундия. В этом году ему исполнятся 60 лет. 22 монахини, четверть из них русского происхождения, остальные – из Франции, Румынии, Англии, Японии, США, Бельгии и пр. Русский все учат по послушанию. «Мы двигатели культуры», — подумалось мне. «Стали бы они учить русский, если бы не мы. Выучили бы они русский, если бы не мы…» )
Мать Елизавета
Первое, что надо сделать по приезду в монастырь, — это взять благословение у игуменьи. Это, конечно, все знают. Когда я приехала, матушка чувствовала себя неважно и наша встреча постоянно откладывалась, о чем мне сообщали разные сестры.
На вечерней в храме я ее увидела – определить-то просто, с большим крестом. Когда она в третий раз прошла мимо меня, я решила больше не отводить глаза и не ждать как английская барышня, когда нас представят, а подойти самой. Подошла и попросила благословения. Благословения она почему-то не дала. Потрепала меня за щечку, погладила по плечу, ласково улыбнулась и посмотрела на меня, как любящая бабушка – ну что же еще можно сделать для любимой внучки? ... О, придумала! – и дала мне поцеловать ее крест.
— Меня зовут Аня, — три раза повторила я, с увеличивающейся громкостью, — Большое спасибо, что вы разрешили мне приехать.
— А, — она понимающее улыбнулась, — но я не игуменья.
Я растерялась. Она подняла палец вверх и подмигнула мне, потом указала глазами на крест и с приятным французским акцентом пояснила:
— Я просто одна очень старая монахиня!
Позже мать Атанасия рассказывала мне про нее, звучало как в сказке:
— Но мать Елизавета – она принцесса. Со стороны мамы – ее прапрапрабабушка жена Наполеона, Жозефина. Со стороны папы – русские цари Романовы. Она была очень-очень красивой… и очень-очень бедной…
Нас кто-то отвлек и что случилось дальше, я так и не узнала. Хотя все, конечно, понятно – ушла в монастырь. Что тут любопытствовать.
Как дела в школе?
Мы пришли с матушкой Ольгой в ее приемный кабинет. Она села в кресло. Я села напротив. Игуменья приветливо на меня посмотрела, обнадеживающе улыбнулась и, легко сбросив мне как минимум 10 лет, спросила:
— Ну, Анечка, как дела в школе?
Мать Атанасия
О ней я могу писать много… С большой нежностью, добротой и любовью.
Это Золушка, самая настоящая, не из советского фильма – такая энергичная и громкая, а из старинной французской сказки. А когда я ее увидела с метлой подметающей лестницу... Очень-очень красивая, кроткая (про кротость я много читала в книгах, но своими глазами видела, наверное, в первый раз), милая, добрая, работящая, хрупкая, с хорошим чувством юмора, скромная. Наверное, это тот идеал, которые молодые люди пытаются описать и найти. Физически несильная, но у нее послушание в монастыре – помогать матери Коломбе в уборке. Трудиться приходится много.
— Но, Анна, это так хорошо служить людям.
Мать Атанасия родилась в бедной румынской семье. В 18 лет ушла в монастырь. Ей 33 и она самая молодая в монастыре. Медленно и как-то чуть нараспев, музыкально говорит по-русски. Мы не так много с ней и разговаривали, хотя работали вместе. Я старалась говорить медленно и простыми предложениями. Она мне иногда что-то рассказывала. Тоже коротко. Мне было просто приятно быть с ней рядом. Я ей часто что-то пела.
Рандеву
Французское слово «рандеву» (rendez-vous) переводится на русский язык как встреча, назначенное время. Как appointment по-английски. Но когда я слышу «рандеву», у меня возникает в голове образ: южный город, приморский бульвар, цветущие каштаны или липы, а под ними прогуливающее пары. И дамы обязательно с белыми кружевными зонтиками. Вероятно, у меня «рандеву» как-то смешивается с «променадом» (прогулка).
Сестра Амвросия мне сказала:
— Анна, у нас завтра с вами рандеву в 10 часов утра.
Я непроизвольно оглянулась по сторонам. Мы стояли на кухне.
— Где? – спросила я.
Оглядывания и мой вопрос ввели сестру Амвросию в недоумение.
— Здесь, — сказала она. Подумав, уточнила, — На кухне. Я покажу вам, как мыть посуду.
Лампадки, или Византийские традиции.
— В следующий четверг мы чистим лампадки. Вы нам хотите помогать?
Сестра Амвросия опрашивает людей и собирает «бригаду» за неделю. Все знают – мы скоро моем лампадки и с. Амвросии надо помогать. Я каждый день получаю напоминания. В храме присматриваюсь к лампадкам и морально готовлюсь.
Наконец, наступает четверг. С. Амвросия вся в белом. Напоминает пасечника или врача. Царственно проплывает между нами. Саше говорит:
– Я не запрещаю вам нам помогать, — но он ловко уходит от любезного приглашения.
Мы снимаем лампадки, приносим их на двух подносах в коридор корпуса и я не понимаю, почему вокруг них было так много шума. Их не больше 20. Все чистые. Зачем так много разговоров и так много людей? Ну поменять масло, может, где-то что-то протереть… И тут начинается…
Масло надо слить – если хорошее, то через сито, если плохое, то в отдельную банку. Все лампадки вытереть бумажными салфетками, вымыть в горячей мыльной воде, потом в чистой воде, вытереть, вымыть в растворе нашатырного спирта (и еще какой концентрации!), снова в чистой воде, вытереть насухо...
И я упустила из виду золотые держатели для лампадок (подлампадницы?). Из надо вымыть, нанести специальное средство, а потом долго и кропотливо тереть шерстяной тряпочкой для появления необыкновенного сияния.
Когда мы не пошли на службу в полдвенадцатого, я поняла, что все торопятся успеть к вечерней в полседьмого. Костяк бригады работает железно, но есть и те, кто приходят и уходят — другие дела и обязанности.
Кропотливость и многоступенчатость процесса меня удивляют. До глубины души.
Мы работаем с Габриелой (она православная немка, приехала на пару недель) и тихо переговариваемся по-немецки:
— Слушайте, надо это процесс реформировать…
— Конечно, надо. Вот просто вымыть один раз и протереть – вполне бы хватило.
через 10 минут:
— Ну как ты это изменишь, если у них в монастыре такие традиции. В чужой монастырь, как говорится..
через 10 минут:
— Да какие тут традиции – монастырю всего 60 лет? Давайте реформировать, пока не поздно…
После раздумий, через 10 минут:
— Ну а если это старинные византийские традиции? А что, если так чистили лампадки в Константинополе уже в пятом веке?
— Нда, тут мы бессильны...
И мы делаем послушание..
Вы боитесь высоты?
Помешивая кашу, мать Коломба спросила:
— Анна, вы боитесь высоты?
Звучало очень заманчиво. Я быстро и легко сказала неправду:
— Нет.
— А вот мать Атанасия боится... Я бы хотела снять паутину и вымыть окна на куполе. Вы мне не поможете? Ярослав как раз после обеда не работает, так что мы бы могли заняться, если вы не против.
— Я только «за», жду с нетерпением!
На следующий день я одеваю под юбку джинсы, и мы взбираемся по лесам наверх. Метров восемь или десять. Мне кажется, что подо мной железный лес ходит ходуном. «У страха глаза велики», — шепчу я себе, а вслух шучу:
— Мой дедушка говорил мне, когда я собирала абрикосы и черешню, что ниже земли не упадешь. Вас это успокаивает, мать Коломба?
Она смеется:
— Нет, Анна, совершенно не успокаивает.
Я вздыхаю:
-Нда… Я не так убедительна как мой дедушка, как жаль…
Но потом я увидела, что наверху, на последнем этаже сверху не закреплено и все действительно сильно шатается. А если вдвоем, то площадку можно здорово раскачать. Ой-ой…
А снимать паутину было очень интересно.
Может быть
— Я Вам покажу, может быть, где стоят метелки... Может быть, после обеда мы пойдем чистить стекла.
На самом деле, «может быть» — это не выражение неуверенности. Мать Атанасия всегда мне показывала, где стоят швабры, и после обеда мы непременно шли мыть окна. Она использовала «может быть» как условное наклонение – для образования вежливых форм. Хорошо, что я это сразу как-то сообразила ).
Окна, окна, окна, окна, окна…
Мое любимое занятие еще с детских времен. В монастыре можно по-настоящему развернуться. Хозяйство большое, окон действительно много.
Я их мою, мою, мою, мою…. А также рамы, подоконники, двери и стены рядом с окнами, цветы на окнах, подставки для цветов, лезвием снимаю клей по краям и другие пятнышки. «— Так вы и на мытье окон берете у батюшки благословение? – Ну, некоторые окна я бы без благословения бы мыть не пошла…», — вспоминаю наши разговоры на форуме. На любые окна уже смотрю только профессионально – вымыты они или нет? Именно за этим послушанием я научилась кое-чему из самого главного. Вечером закрываю глаза и вижу окна. Разные: чистые, грязные, в коридоре, в трапезной, на лестнице, в главном корпусе, в домах для гостей, в кабинете, у меня в келье… На вечерней однажды было больно сложить пальцы для крестного знамения – руки устали и распухли. Я счастлива. Однажды мыла окна даже в 22.00, после ужина, но об этом позже.
— Анна, а когда вы уезжаете?
— В этот четверг.
— Послезавтра?! Ой, а вы еще на третьем этаже успеете вымыть окна?
Такой вопрос радует меня – ко мне относятся как к своей. Левой ногой я отпинываю беса тщеславия и улыбаюсь:
— Конечно.
«Во славу Божию.... Интересно, как связана великая и сверкающая слава нашего Господа с чистотой стекол?» — c этим философским вопросом я засыпаю. Мне снятся окна. Приятный сон, без кошмаров.
Французский и другие языки
На самом деле, французский я не очень люблю, да и никогда особо не любила, и учить никогда не хотела. Но когда выяснилось, что я еду в Бюсси, прилежно села за учебники.
Православные службы на французском языке произвели на меня сильное впечатление. Это необыкновенно, как-то очень высоко, несравнимо. Храм греческой архитектуры. Мне иногда казалось, я из той самой делегации древних славян в Константинополе, которые не знали, где они находятся, на земле или небесах…
Именно французский язык вернул мне чуть было не утраченную любовь к церковно-славянскому. После Часов на французском, цс звучит таким родным, близким, понятным, любимым… А когда через десять дней моего пребывания проповедь была на русском (!) – у меня чуть не навернулись слезы. Братья и сестры! Как мы этого всего не ценим! Ведь все может быть по-другому, вы уж мне поверьте на слово…
Часть службы иногда была на английском (ты сказал kinky? Да, пожалуй, именно это слово, в самом деле, более чем странно…) Ну, а чтобы мы не расслаблялись, первый час мог быть и по-румынски, например.
Мне хотелось тогда хотя бы следить за службой по книгам. Монахини любезно приносили мне разные книги. Когда переходили на французский, я на удивление быстро терялась. Хорошо, что пение только по-цс, так что есть еще возможность нагнать и сориентироваться. Сестры, проходя мимо меня (потом некоторые даже взяли надо мной такое шефство – спаси их Господи), иногда заглядывали, что я читаю, вздыхали, листали быстро вперед или назад, наклонив голову, вслушивались в чтение и моментально указывали мне на нужное место – «вуаля».
«Часослов», который мне дали, а потом и подарили, был напечатан в Сербии. Добрые наши братья по вере сербы даже номера страниц написали по-цс. И я, которая вот цифры от 1 до 8 (для обозначения гласов) никак твердо выучить не могла, в сутки выучила все. А ведь это не просто… Например, семь, семьдесят и семьсот обозначаются тремя разными буквами. Выучив числа, я смогла прочитать, в каком году Часослов был напечатан: в 1913 году. Как раз перед войной. И что удивительно, спустя почти столетие, я могу его использовать на службе… Новая такая книжка, и не скажешь… Про «Краля нашаго Петра» приходилось, конечно, опускать. А так – без изменений. Правда, многие слова были напечатаны без тильды – Господь, Бог, Святый Дух.
Сила молитвы
Благовещение. Идет служба. Настроение праздничное. Вот мы уже в середине Литургии. Проскальзывают легкие и приятные мысли об обеде и о рыбе (каюсь). Они легко отгоняются «Господи, помилуй». Хотя, правда, странные были праздничные антифоны… Но с другой стороны, это двунадесятый праздник, и опять-таки, откуда я знаю, как у них тут идут службы.. И вдруг, я с ужасом (каюсь, что «с ужасом») четко понимаю, что это вообщем еще не Литургия. И даже не утреня. А вечерня. Причем, где-то в начале. Мама дорогая… Быстрый подсчет в голове — все окончится через четыре часа. Ну, или через три. И я понимаю, что через четыре или даже через три часа радоваться светлому празднику Благовещения я уже не смогу… Что делать? Можно выйти, пойти к себе, завалиться спать. Или читать Жития Святых, за декабрь, такой большой том, взяла вчера в библиотеке, Иоанн Дамаскин, на самом интересном месте… Нда… не пять. Можно выйти, погулять чуть, посидеть на паперти, подумать свои мысли и сделать «второй подход к снаряду». Нда.. тоже как-то…. Можно просто не выходить из храма ни за что, высидеть-выстоять до конца… Нда… тоже не то.. И вдруг мне в голову приходит простая мысль – надо молиться, прямо сейчас, просить помощи, прибегнуть к Господу в своих трудностях. И я начинаю молиться. Поднимаю голову через три минуты– батюшка выходит с Чашей, Херувимская… Точно Литургия. До конца – минут 30-40. Настроение опять праздничное. Вот она, сила молитвы!
А вы говорите… )
Про платок
Я решила, что в монастыре я буду ходить всегда в длинной юбке и в платке.
В юбках ходят многие из приезжих женщин, но в платке – ни одна. Эта традиция на Западе как-то не очень распространена, как впрочем, и в Сербии и кажется не то в Грузии, не то в Греции… Как-то мы шли с игуменьей, и я стала перевязывать сползший платок.
— Если Вы это, Анечка, для меня— то можно и без этого.
Я смутилась и пробормотала, что-то, что не только для нее. После чего смутилась еще больше…
Наиболее темный из всех имеющихся у меня платков (все-таки Великий пост, мне в белом платке как-то и неудобно) был дорогим и шелковым. Он мне надоел жутко за эти две недели. Первое что сделала, выйдя за ограду монастыря – сняла его. Чуть даже не выбросила, но денег пожалела. Видеть его до сих пор видеть не могу. Голова от платка гудела. Что странно, так как я платки ношу охотно, у бабушки так просто постоянно (что, кстати, смешит моих двоюродных братьев и не очень нравится моей бабушке). Может, потому что платок был шелковый?
Про юбку
Из-за платка и юбки я получала в первую неделю стандартный вопрос от других гостей, не учусь ли я на богословском ). Потом на мою длинную юбку попала хлорка, рубашки и кофточки пошли в стирку и мать Атанасия принесла мне много другой одежды (в том числе и свою гениальную черную юбку, которую мне потом после долгих уговоров тоже подарила). Уже все совершенно черное. И через день меня кто-то спросил, когда у меня постриг, намечено ли уже. Я чуть не рассмеялась. «Ууу», — подумала я, — «ставки-то растут». )))
А с длинной юбкой были большие искушения. Когда поднимаешься по лестнице и две руки заняты, как придержать юбку чтобы на нее не наступать? После поклонов мне не встать – я всегда наступаю на полы. Это и смешно и опасно, могу так на других людей упасть или подсвечник или иконы перевернуть. Причем все другие – и мужчины и женщины с этой задачей как-то справляются, никто никогда не наступает на края одежды. Длина у всех стандартная, в пол. Пять дней я внимательно наблюдала и пыталась копировать. Испробовала четыре разные методики. Не работают. Потом я помолилась преп. Сергию Радонежскому (рассудив, что он может помочь мне в моем непростом учении, раз своего ума ну уж никак не хватает), а м.Атанасия дала свою юбку. И о чудо! Пятый способ заработал без сбоев! Через день, я как-то подумала – ну и как же я только могла наступать на юбку! – и сразу же наступила. «Это мне для смирения», — догадалась я. И больше не наступала.
Про свое отражение
Еще не хотела отвлекаться на свой внешний вид – «с глаз долой, из сердца вон» сказала я себе и перевернула зеркало лицом к стене в моей комнате. В ванной зеркала не было. Где находятся другие зеркала, я быстро выучила и научилась избегать своего отражения. При известной собранности это не сложно.
Если чувствую, что кожа очень сухая – то смазываю кремом. Это все, что я знала, о своем лице. Новый эксперимент, раньше у меня никогда такого не было, чтобы я две недели не видела себя в зеркале. Дело не в верчении перед ним, или прихорашивании… А в чем-то другом. Вот, например, в сессию тоже времени на внешний вид нет, но когда моешь руки, бросишь взгляд, и увидишь бледность, усталость и стресс. Посмотришь себе в глаза и вспомнишь, что еще тот вопрос надо прочитать, и эту главу пройти заново…
Без моего отражения отпала часть какой-то саморефлексии, чему я тоже была рада.
В Дижоне, где на обратном пути мне надо было пересесть на другой поезд, первое, что я сделала – кинулась в туалет вокзального кафе и впилась глазами в свое отражение. Это было интересно, захватывающе и необычно. Чужое лицо. Спокойное. Гладкое, как на картине. Схожесть с портретом в картинной галерее большая – какой-то другой мир в этих глазах. Озера темно-серые. Огромные ресницы. Редкий момент – это лицо мне понравилось. Я нашла его красивым. Потом в поезде, я долго смотрела на себя в отражении стекла. Пролетали леса, поля, реки и озера…
Но потом это, конечно, прошло. Исчезли озера, спокойствие, ресницы. Появилось знакомое и изученное лицо.
Вот такая странная история…
Книги
Книг очень много – они в стоят в коридорах, в библиотеке, в стеллажах, на полках… Самые разнообразные. Кажется, можно найти абсолютно все – много альбомов про монастыри, храмы, архитектуру и иконопись и пр. Иногда встречаются огромные тома по узко-специальным темам: например, «Архитектура Пскова пер. пол. XII века».
Что впечатляет меня – это где эти книги были напечатаны: Париж, Мюнхен, Берлин, Нью-Йорк, Джорджанвилль, Лондон, Милан, Рим, Вена, Прага…
«Моя жизнь во Христе» о. Иоанна Кронштадского – старая орфография и подходящее оформление с фотографиями… На форзаце читаю: printed in Japan. Вот это да… Также много книг на французском, английском, греческом, чуть меньше – на румынском и сербском. Попадаются и языковые учебники и словари…
Как-то читаю на нашем этаже корешки книг, стоящих в старинном книжном шкафу. Подборка про исповедь. Очень интересно. Вдруг вижу – «Исповедь на заданную тему». Читаю дальше, но потом возвращаюсь назад – странно, название такое знакомое, кто же автор? – Ельцин Борис. Рассмеялась. Какая ж умница расставляла?
Различные принципы уборки
Однажды меня привели в совершенно чистый кабинет и сказали:
— Неплохо бы было здесь навести порядок.
Я многое видела в своей жизни, но тут, честно признаюсь, растерялась. К счастью, добрые сестры показали мне, как в чистом кабинете можно наводить порядок и я, с усердием провозившись весь день и кое-что не окончив (!), вынуждена была это прекратить и идти помогать в другом деле.
А однажды нам надо было навести порядок в одном доме для гостей. Большой дом в три этажа. Нас шесть человек и всего два часа на все про все. Мне достались окна. Что означало, что окна надо мыть быстро и плохо, т.е. делать чище, но все же оставлять частично грязными, например, рамы, концентрироваться на самих стеклах. (Примечание для девушек: мыть плохо окна требует не специальных навыков, а скорее смены мировоззрения. Я себе всегда представляла, как бы это окно вымыли бы мальчишки, и мне это помогало)
Бррррр!
М. Атанасия, очень любящая св. Силуана, объясняла мне, что нельзя убивать насекомых. Когда мы убирали комнаты, она выбрасывала всех букашек на улицу.
И вдруг на столе во второй комнате в кухе я обнаружила муравьев. Они приходили поесть меда. Всех муравьев за окошко не перебросаешь, расстраивать м.Атанасию мне не хотелось, поэтому я разобралась с ними, когда ее не было поблизости. «Вор должен сидеть в тюрьме», — я боюсь, Глеб Жиглов мне в этом вопросе оказался как-то ближе.
На следующий день, монахиня показала мне листочек на столе. На нем было написано „Brrrr!!“
— Муравьи будут видеть „Brrrr!“ и не будут сюда ходить.
— Вы уверены, мать Атанасия, что они умеют читать? Мне кажется, они не ходили в школу.
— Да… Но мы тогда прочтем ему.
И тут на столе появился муравей и бодро пошел к нашей записке.
— Брррррр! – прочитала ему мать Атанасия.
Муравей дошел до листочка, остановился, постоял, почесал голову (в самом деле!), развернулся и пошел обратно.
М. Атанасия была счастлива… Я, в общем, тоже. )
«Праздник, который всегда с тобой» (на правах рекламы)
Хочу порекламировать паломничество в монастырь во время поста, например, во время Великого поста. Придите ко мне те, кто отговаривал меня, кто говорил, что «это не благословляется», «надо дома сидеть», «искушения большущие»! Придите и почитайте мои строки!
Коротко перечисляю преимущества:
— Много богослужений, подавляющую часть которых ты посещаешь. Если что-то и пропускаешь, то из-за послушания, т.е. с благословения. И не надо думать, как бы отпроситься с работы, как бы успеть на службу…
— В службах в монастыре есть что-то удивительное. Приходишь в храм утром еще затемно… После шестопсалмия (вот такое совпадение в это время) действительно наступает утро, первый луч солнца в храме. Выходишь из храма, солнце уже взошло.
Вечером приходишь на службу, когда солнце еще не село. Выходишь – тишина, огромные звезды, месяц как на иллюстрациях в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», старинные дома в серебряном свете. Небо близко, оно почти рядом. «Приблизилось царство небесное…»
— Только постная еда, ее много, она разная, она вкусная, ее много. Домашние искушения в питании в этом плане совершенно исключены. Не надо думать, что можно взять в обеденный перерыв, что есть в гостях и пр.
— Другие домашние искушения тоже отсутствуют, не надо решать можно ли в пост читать форум, читать для развлечения Интернет, чатиться в аське, смотреть телевизор, читать светскую литературу…
— Размеренное расписание. Много работы, но полное отсутствие стресса.
— И много другое, конечно…
Мне кажется, паломничества в монастыри имеет что-то общее, поэтому я думаю и мои впечатления узнаваемы для других и во многом стандартны. Как-то я уже писала, что тут можно перефразировать Эрнеста Хемингуэя: «Если тебе повезло и ты в молодости жил в монастыре, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что монастырь — это праздник, который всегда с тобой».
Послушание, Анна, послушание
Мы моем окна в гладильной комнате на втором этаже. Мать Атанасия строжайше не пускает меня встать на широкие подоконники, как внутри, так и снаружи. Даже на батарею встать не могу. Если я мою верх окон, она обязательно должна стоять передо мной и другая створка окон должна быть закрыта. Мои объяснения, уговоры, просьбы ни к чему не приводят. Спокойно и чуть нараспев, мать Атанасия мне объясняет:
— Если матушка Ольга вас увидит, у нее будет инфаркт. А если вы упадете из окна, вы умрете. И я буду в этом виновата. Послушание, Анна, послушание.
Я вздыхаю и покоряюсь.
Так говорит Господь
Если мать Атанасия хочет что-то выделить, она говорит:
— Но сейчас я скажу правду.
Эта фраза неизменно вызывает у меня внутреннюю улыбку: «Как будто она до этого говорила неправду…»
Но когда м. Атанасия стоит на стремянке в пустой комнате, которую мы убираем для гостей, ее слова звучат торжественно, с еле заметным эхом. Мне это напоминает ветхозаветные пророчества, тем более что теперь их читают на службах . «И рече Господь ко мне…» слышится мне. Я стою внизу и внимательно внимаю откровению:
— Тряпки надо вымыть, воду вылить, больше не мыть.
Посуда
Сестра Амвросия терпеливо учит меня правильно раскладывать посуду. Посуды много, она самая разнообразная и очень важно ее правильно рассортировать и положить на место, чтобы другие люди могли ее быстро найти.
— Этот тип тарелочки живет у сестер… эти миски живут на кухне… нет, это живет не здесь, а там.
И всегда «живет» )) . И никогда «стоит». ))
В самом начале она же помогала мне определиться с ножами:
— Но самые красивые, Анна, живут у сестер, — при этих словах она стала выбирать, на мой взгляд, самые некрасивые.
Мы обе смотрим на ножи. Монахиня как будто чувствует мое удивление и, вздыхая, говорит:
— Но красота – это очень субъективный критерий.
Я тоже вздохнула: «Будет трудно».
Но потом ничего, освоилась. А через три дня те выбранные ножи, в самом деле, мне казались красивее, чем оставленные. Может, это тоже «плоды послушания»?
Просто совпадение
Вечером мы попили с Петей чай, и я стала мыть посуду:
— Да ладно, Ань, брось. Завтра вымоют.
Только открываю рот, чтобы сказать, что нехорошо на другого человека перекладывать наши чашки, как вспоминанию: «Это же я завтра после завтрака мою посуду!» Оставляю все около раковины.
На следующий день после завтрака собираю со всех столов посуду и как только начинаю мыть, в кухню заходит м. Атанасия. Увидев меня, она расстраивается:
— Анна, но вы не мойте сейчас посуду. Сейчас надо мыть вам окна в трапезной.
— Но я быстро, мать Атанасия!
Монахиня оглядывает посуду:
— Но даже если быстро, вы все равно ее моете полчаса. И не будете успевать с окнами.
Я только хочу сказать, что не нехорошо другому человеку оставлять столько посуды, как вспоминаю «Ба, да после обеда мою я!» Сразу же бросаю посуду и иду мыть окна.
Когда мы вымыли посуду после обеда, принесли еще. Я посмотрела расписание на ужин, увидела «Анна». Улыбаясь, пошла снимать фартук.
Кстати, посуда – это очень приятное и любимое послушание. Вечером почему-то особенно много посуды, все помогают. Весело, дружно.
Послушание
Вот написала много, а сейчас стерла. Загадочное это слово, что и говорить...
Проблески истинного послушания у меня стали появляться тогда, когда монахини стали на моя помощь уже рассчитывать всерьез. И как-то я подумала:
«Одежда, которая на мне сейчас, принадлежит сестрам. Моя жизнь – Богу. Мое время, пока я здесь – монастырю. Это не мое время, я должна им распоряжаться экономно. Делать экономИ, как говорит м. Атанасия. И слушаться других. Иначе одно окно, вымытое мной до идеальной чистоты, может стоит уборки одного дома...»
И когда я увидела, что мое время – уже не мое, а как бы ресурс монастыря сроком с 1 по 14 апреля 2006, началось мое первое приближение к истинному, внутреннему послушанию.
Марфа
Я знаю, какое мне дадут имя, если я когда-нибудь стану монахиней — Марфа. Ибо не Мария.
И большое хозяйство меня просто будоражит. Иду на послушание и по ходу все окидываю цепким хозяйским взглядом, в голове тысячи планов, что можно сделать, как можно сделать, сколько это займет по времени и как это можно сделать побыстрее. Подобные расчеты постоянны, я непрерывно учусь: быстрее вытирать и расставлять посуду, быстрее мыть окна, не вставать на полы юбки, понимать французский... Монастырь – это вообще отличная школа по time management. Всему свое время и его достаточно, если правильно распланировать.
Надо успеть до службы подумать о например о том, что и как нужно успеть сделать. Если не до конца не распланируешь и не поставишь точку, эти мысли будут жужжать всю службу.
«Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе, едино же есть на потребу» (Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно). Мне показалось, что священник сказал это мне лично. Что-то слишком громко. Причем стоя в центре храма. Мне стало неловко-стыдно-неудобно. Но кажется, никто и не заметил.
— Слава Тебе, Господи, слава Тебе.
Горячие просфоры
В доме для гостей на первом этаже находится просфорная, в которой трудится с.Магдалина. Мы убираем комнаты, и вот я вижу, что м.Атанасия очень устала. Предлагаю сделать перерыв.
— Это очень хорошая идея! Мы будем пить чай. И она быстро готовит нам чай. В монастыре, кстати, его пьют не из чашек, а из пиал, каждая по пол-литра минимум. Очень душевно, надо сказать.
— Я спрошу у с. Магдалины, чтобы она нам дала поесть просфор.
— Но ведь нельзя, мать Атанасия!
— Нет, Анна, можно. Пока они не освящены в церкви, это просто хлеб, который можно есть. Я так всегда делаю. Когда я здесь работаю и здесь есть с. Магдалина, я прихожу и говорю: «ууууффф, как я устала!». И она сразу понимает, о чем идет речь, и дает мне просфоры, — м. Атанасия мило улыбается.
С. Магдалина действительно угостила нас горячими просфорами. Они были даже какие-то румяные, наверное, специально для нас так сделала. Такое я ела в первый раз в жизни, правда после маленькой дискуссии с м. Атанасией, вредно ли есть горячий хлеб. Мой основной аргумент был «какая разница?».
Мы сели на только что вымытой деревянной лестнице, напротив окна во двор.
— Утешение! – и ловким движением фокусника монахиня достала из своего огромного кармана юбки черный шоколад.
Солнышко светит. Горячий чай в руках. Шоколад тает во рту. Невероятный вкус горячих просфор. Напротив – моя любимая улыбающаяся м. Атанасия...
«Спаси Господи!»
В монастыре «Спаси Господи» говорить было не принято. Обыкновенно «спасибо» — «пожалуйста». (А я вот где-то читала, что в России иногда за «спасибо» в церкви могут пожурить. Ибо «не положено». Вот и готовься потом к паломничеству по книгам…) Еще очень часто «merci». Хоть и понимаю, что это просто «спасибо» по-французски, но все равно, из уст монахинь для меня всегда звучало как-то странно. «Мерси»…
И вот однажды, когда мы окончили расставлять посуду, сестра Амвросия (которая часто ездила в Россию и тогда тоже собиралась в очередной раз, как раз оформляла визу) посмотрела на меня как-то странно и ВДРУГ сказала:
— Спаси Господи...
В ее голосе — легкая вопросительная интонация, в ее глазах – некоторая неуверенность. Звучало как пароль. Отзыв я знала. Мгновенно почувствовав себя разведчицей на конспиративной квартире заграницей, четко ответила:
— Во славу Божию.
Монахиня с облегчением улыбнулась и пошла дальше. И больше «Спаси Господи» никогда не говорила.
Как я собиралась в монастырь
Кажется думала об этом лет пять. С разной степенью интенсивности. Всегда с интересом читала о паломничествах других людей, расспрашивала знакомых. Примеряла на себя. В общем, очень хотелось. Но были опасения, что реальность окажется отличной от моих радужных представлений и ожиданий. Да и просто как-то не складывалось. Незаметно неконкретные мечтания перешли в разряд планирования.
Собирались мы поехать с мужем в Россию и в мужской монастырь. О женских обителях к тому же многие люди как-то странно отзывались. Монахини меня вообще несколько смущали, почти над каждой задумывалась «Интересно, а почему она ушла в монастырь? У этой наверное благочестивые родители, выросла в верующей семье, у той – так сложилось, у третьей – тяжелого горе, вот сразу видно». И вот такой хоровод мыслей ну просто постоянно. Причем монахов-мужчин воспринимаю совершенно нормально… В общем, представлялась мне тихая мужская обитель, может, нас с мужем где-то как трудников-паломников и примут. Говорила с другом, обещался помочь.
И вот однажды, лежа уже в постели и дочитывая что-то перед сном, я вдруг четко поняла, что все. Надо действовать. Надо ехать. Хватит мечтать. Пусть хоть очень плохо будет, но все равно, больше не могу откладывать. У мужа опять не получается по времени, надо ехать одной. Все. Еду. И сразу же вспомнила, что не далее, чем вчера пообещала начальнице, что ни в феврале, ни в марте отпуск брать не буду...
«Но вначале вообще-то надо взять благословение», — вспомнила я. Сразу же пошла к батюшке:
— Хочу в паломничество поехать в монастырь. Благословите.
— Ну что, Аня, давайте тогда в женский монастырь в Бюсси, под Парижом, как раз недалеко. Константинопольский патриархат. Хорошо?
— Как скажете. Благословите.
И наклоняя голову, быстро подумала, что надо немедленно садиться учить французский: «Пункт один – купить учебники. Пункт два – расспросить знакомых об учителе. И то и другое сделать сегодня же!» Почему не спросить, можно ли поехать в Россию, до сих пор понять не могу… Позже, на многочисленные вопросы, почему именно во Францию, с легкой гордостью отвечала: «Так благословили».
Батюшка спросил:
— А на сколько вы хотите поехать?
Я честно ответила:
— На месяц.
Священник вздохнул:
— Аня, напоминаю вам, что вы замужем. Две недели. И вообще, для первого раза более чем достаточно.
А потом начался мультипликационный сериал «Том и Джерри». В роли глупого кота – я. В роли ловкого мышонка, легко обводящего котяру вокруг пальца: Всевозможные Обстоятельства (с большой буквы), служба экспресс-доставки DHL, государственная почта Германии, небрежность моей двоюродной сестры, немецкое консульства в целом и его работники и охрана по отдельности, французское консульство, служба миграционного контроля в Швейцарии, наш отдел кадров, моя страховая компания и многое-многое-многое другое.
Приключения были интенсивными и неожиданными. Вымотанная, я пришла в церковь, села на скамеечку и спросила батюшку, может ли он это как-то прокомментировать. Вообще, что происходит? Может, никуда ездить не надо? Может, это такой знак свыше?
— А, Аня, пустяки, дело житейское. Не придавайте внимания. Идите спокойно во французское консульство, дадут вам визу, спокойно поедите. Ну, с Богом.
Наклоняя голову, быстро подумала, что надо немедленно подтвердить в консульстве назначенное время, сделать ксерокопию приглашения, забрать новые фотографии, не забыть отпроситься на работе и напомнить мужу, чтобы не забыл взять в отделе кадров подтверждение, что он у них работает.
На этом приключения действительно окончились. И все было очень хорошо.
Саша
В монастыре есть такая традиция, принимать у себя в год трех-четырех студентов, если не ошибаюсь, из духовной академии в Белоруссии. Посылают в основном, конечно, девушек, и только раз в году на весь Великий Пост приезжает молодой человек. В этом году таким семинаристом оказался Саша.
Саша как бы состоял из двух личностей, которые я воспринимала чуть ли не совершенно отдельно друг от друга: «Саша НЕ в Церкви» и «Саша в Церкви».
Итак, Саша НЕ в Церкви.
Веселый, общительный и очень-очень шутливый. Мне иногда казалось, что было ему в монастыре скучновато. Жил он за пределами обители, все закрывается довольно рано, поэтому надо сидеть одному. На послушания его тоже часто отправляли одного (яблони, например, окопать). Ну если кто-то из гостей-мужчин приедет, тогда можно поговорить, или если Петя вечером не занят, тоже можно, например, в шахматы поиграть. С монахинями ведь много не пообщаешься. А так… Вроде все понятно, Великий пост, да и монастырь… Может, еще и по дому скучал, за границей-то все поди чужое. По-французски он тоже не говорил.
С его непрекращающимся потоком шуток и всевозможных подшучиваний я до конца не разобралась: то ли Саша Не в Церкви сам по себе такой, то ли нарочно (неважно по каким причинам) так много шутил. Причем почти со всеми. Кажется, мне удалось попасть в редкие исключения, чему была рада. После первой попытки я на него как-то тяжело посмотрела (даже не скажу что специально, просто так получилось), и потом мы с ним были на «вы» и обращались к друг другу полными именами: «Александр», «Анна». Я его избегала; может, чувствуя это, он тоже меня взаимно сторонился.
Моим стандартным поведением было бы быстро познакомиться, перейти на «ты», и запрыгнув на стол и болтая ногами, расспросить про жизнь и за жизнь, а потом с легкостью вместе проводить много времени: болтать, шутить, трепаться, по-дружески подкалывать друг друга и ненапряженно состязаться в остроумии (ой ли, Анюта? а потом прокручивать разговоры в голове, находить более удачные выражения и искать возможность ввернуть их в следующем разговоре…). Но спрашивается, стоило ли так далеко ехать, чтобы таким образом проводить две недели Великого Поста?
Вот то-то и оно. Поэтому я отмалчивалась. Это было не всегда легко, бойкие ответы готовы были в любой момент соскочить с языка.
Саша разговаривал на кухне с кем-то из сестер, я расставляла посуду в шкафы:
— Саша, а вот вы будете жениться перед тем, как стать священником?
— Нее, не хочу жениться, — но тон у него какой-то несерьезный при этом, — монахом буду!
— Ага, — ЧУТЬ не сказала я, — будет у нас тогда такой болт-ли-вый мо-нах! – но нет, удержалась, прикусила язык.
Или открывает сервант и на всю трапезную:
— Ба, колбаска! – все поворачиваются и смотрят на Сашу и на сервант в глубоком изумлении. А счастливый семинарист достает большую вазу с вареньем. Оборачивается ко всем и с легким осуждением говорит:
— Сестры, ну какая же колбаска, Великий пост на дворе!
Или вертится на кухне и сообщает одной матушке, так мол и так, он готов поесть сметану (кажется, уже начинали готовиться к Пасхе, поэтому закупали молочные продукты):
— Саша, так ведь пост, нельзя!
Так искренне-искренне:
— Так я ведь по послушанию!
И так далее, и так далее. В общем, я напрягалась в том плане, что смотрела себе под ноги и придерживала язык. Думаю, оставила о себе впечатление либо как о высокомерной, либо как о какой-то зашоренной девицы.
Саша в Церкви.
Всегда в черном подряснике, заходит в храм, снимает скуфейку, кладет поклоны и проходит на клирос. Пел и читал он замечательно. Красивый, хорошо поставленный бас, отличное знание службы, уверенность в своих действиях. Собранность. В монастыре, где клирос женский, мне кажется, был большой подмогой и опорой. В церкви мне было с ним всегда очень приятно. И как я шарахалась от него на кухне, также рада была его видеть на службах. В храме мое напряжение полностью исчезало. Мы никогда не стояли рядом, и я точно знала, что никаких поводов к разговорам, тем более к шуткам здесь быть не могло. Видела его со спины, и мне нравилась его прямая осанка.
И эта разница в отношении меня удивляла: какая-то натянутость и искусственность с Сашей Не в Церкви и тут же простота и спокойная радость с Сашей в Церкви.
Псалмы
Однажды вечером, во время шестопсалмия происходящее внезапно поразило меня и сразу же испугало: как не страшно этому мальчику встать одному на середину храма, с одной-единственной зажженной свечой и сказать перед Богом:
— …Несть исцеления в плоти моей от лица гнева Твоего, несть мира в костех моих от лица грех моих. Яко беззакония моя превзыдоша главу мою, яко бремя тяжкое отяготеша на мне. Возсмердеша и согниша раны моя от лица безумия моего….
Как может он спокойно об этом говорить? Почему это признание нараспев так легко ему дается? Почему не совестно ему, почему не стыдно? Или он не понимает, что читает? Или не ассоциирует это с собой?
Его слова, которые он так громко и четко выговаривает, которые отлично слышны во всем храме, пугают меня. Мне больно и неловко их слышать, мне страшно от того, что происходит тут, а люди вокруг стоят обыкновенно. Никого ничто не задевает? Все привыкли? Никто ничего не замечает?
Страшно, как страшно…
Welcome back :) (С возвращением! – англ. дословно «Добро пожаловать назад»)
Я попрощалась со всеми, и Петя привез меня на вокзал. Первое, что я увидела на платформе, была сильно накрашенная девушка в условной блузочке. Она курила. Эта картина шокировала меня. Так сказать welcome back :). В монастыре я как-то, честно сказать, это такого отвыкла.
В поезде какой-то наглый француз пытался поболтать со мной. Welcome back :). По-французски, по-английски. Мое раздражение вскипело, как молоко. Я поймала себя на размышлении: "отшить словами или лучше не связываться?" Решила в пользу последнего, хотя было странное желание ударить в лицо. Молчала и старалась на него не смотреть, чтобы не сорваться.
После монастыря маленький вокзал в Дижоне показался мне плещущим океаном людей. Все спешили в преддверье католической Пасхи. И как меня это раздражало… я проехала кому-то чемоданом по ногам («нечего стоять так, что не объедешь и не пройдешь»), кого-то подрезала, кому-то не уступила место, на ребят в кафе не наехала кажется лишь потому, что не знала французский. Welcome back :).
Я три раза прочитала в кафе меню – из постного были только сок и кока-кола. Какой ужас. Да и сами они, что думают, у них Великая Пятница, что, совсем никто не постится? Бога совсем не боятся? В поезде в вагоне-ресторане та же история. Три раза прочитываю сверху вниз – сок или кока-кола. Я голодная, мне хочется есть, а я ничего не могу заказать. Как странно, в монастыре ты просто отвыкаешь от наличия скоромной еды. А здесь – все, что ты видишь, ты как правило не можешь есть… Welcome back :).
Как это невероятно… я только что вышла из монастыря, где прожила две недели, и меня уже разрывает нелюбовь к этому миру и к другим людям…
«Искушения!» – внезапно догадалась я, — «Это ведь просто искушения по дороге домой, после монастыря, так и должно было быть…» Я успокоилась и собралась.
В дальнейшем берегла глаза. Читала книги, которые мне одолжили в монастыре. «Мне надо будет туда вернуться, чтобы их отдать. Мать Коломба выйдет на крыльцо, улыбнется и скажет: Hallo, Anna. Welcome back.»
Найти монастырь для себя
Написать отзыв о сайте
Анна, 27 лет, Швейцария.
|
