ПРАВОСЛАВНОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО В НАЧАЛО О САЙТЕ ИСТОЧНИКИ ОТЗЫВЫ ССЫЛКИ ВЗЯТЬ БАННЕР

Силуан Афонский, преподобный

"Старец Силуан Афонский". М., Подворье Русского на Афоне Свято-Пантелеимонова монастыря, 1996.

Формуляр Монастыря говорит о нем следующее: Схимонах Отец Силуан, мирское имя - Семен Иванович Антонов, крестьянин Тамбовской губернии, Лебединского уезда, Шовской волости и села. Родился в 1866 г.; на Афон приехал в 1892 г., в мантию пострижен в 1896 г.; в схиму - в 1911. Послушания проходил: на Мельнице, на Каламарейском метохе (владение Монастыря вне Афона), в Старом Нагорном Русике, в Экономии. Скончался 11/24 сентября 1938 года

Молодой, красивый, сильный, а к тому времени уже и зажиточный, Семен наслаждался жизнью. В селе его любили за хороший миролюбивый и веселый характер, а девки смотрели на него, как на завидного жениха. Сам он увлекся одною из них, и прежде чем был поставлен вопрос о свадьбе, в поздний вечерний час с ними произошло "обычное".
Замечательно при этом, что на следующий день утром, когда он работал с отцом, тот тихо сказал ему: "Сынок, где ты был вчера, болело сердце мое". Эти кроткие слова отца запали в душу Семена, и позднее, вспоминая его, Старец говорил: "Я в меру отца моего не пришел. Он был совсем неграмотный, и даже "Отче наш" читал с ошибкой, говорил "днесть" вместо "днесь", заучил в церкви по слуху, но был кроткий и мудрый человек".

У них была большая семья: отец, мать, пять братьев-сыновей и две дочери. Жили они вместе и дружно. Взрослые братья работали с отцом. Однажды, во время жатвы, Семену пришлось готовить в поле обед, была пятница, забыв об этом, он наварил свинины, и все ели. Прошло полгода с того дня, уже зимою, в какой-то праздник, отец говорит Семену с мягкой улыбкой:
- Сынок, помнишь, как ты в поле накормил меня свининой? А ведь была пятница; ты знаешь, я ел ее тогда как стерву.
- Что же ты мне не сказал тогда?
- Я, сынок, не хотел тебя смутить.
Рассказывая подобные случаи из своей жизни в доме отца, Старец добавлял:
"Вот такого старца я хотел бы иметь: он никогда не раздражался, всегда был ровный и кроткий. Подумайте, полгода терпел, ждал удобной минуты, чтобы и поправить меня и не смутить".

Старец Силуан был весьма большой физической силы
В праздники иногда ходил в трактир, были случаи, что он выпивал за один вечер "четверть" (3 литра) водки, но пьяным не бывал.
Однажды в сильный мороз, ударивший после оттепели, сидел он на постоялом дворе. Один из постояльцев, переночевавший там, хотел возвращаться домой; пошел он запрячь свою лошадь, однако, скоро вернулся, говоря:
- Беда! Нужно ехать, и не могу: лед обложил копыта лошади толстым слоем, и она от боли не дается отимть его.
Семен говорит:
- Пойдем, я тебе помогу.
На конюшне он взял шею лошади около головы под мышку и говорит мужику: "Отбивай". Лошадь все время стояла не шелохнувшись; мужик отбил лед с копыт, запряг и уехал.

Голыми руками Семен мог брать горячий чугун со щами и перенести его с плиты на стол, за которым обедала их артель. Ударом кулака он мог перебить довольно толстую доску. Он подымал большие тяжести и обладал редкою выносливостью и в жару, и в холод; он мог есть очень помногу и много работать.

Но эта сила, которая позднее послужила ему для совершения многих исключительных подвигов, в то время была причиной его самого большого греха, за который он принес чрезвычайное покаяние. Однажды, в престольный праздник села, днем, когда почти все жители весело беседовали около своих изб, Семен с товарищем гулял по улице, играя на гармонике. Навстречу им шли два брата - сапожники села. Старший - человек огромного роста и силы, большой скандалист, был "навеселе". Когда они поравнялись, сапожник насмешливо стал отнимать гармошку у Семена; но он успел передать ее своему товарищу. Стоя против сапожника, Семен уговаривал его "проходить своей дорогой", но тот, намереваясь, по-видимому, показать свое превосходство над всеми парнями села в такой день, когда все девки были ни улице и со смехом наблюдали сцену, попер на Семена. И вот, как рассказывал об этом сам Старец:
- Сначала я подумал уступить, но вдруг стало мне стыдно, что девки будут смеяться, и я сильно ударил его в грудь; он далеко отлетел от меня и грузно повалился навзничь посреди дороги; изо рта его потекла пена и кровь. Все испугались; испугался и я; думаю: убил. И так стою. В это время младший брат сапожника взял с земли большой булыжник и бросил в меня; я успел отвернуться; камень попал мне в спину, тогда я сказал ему: "Что же, ты хочешь, чтоб и тебе тоже было?", и двинулся на него, но он убежал. Долго пролежал сапожник на дороге; люди сбежались и помогали ему, омывали холодной водой. Прошло не меньше получаса прежде, чем он смог подняться, и его с трудом отвели домой. Месяца два oн проболел, но, к счастью, остался жив, мне же потом долго пришлось быть осторожным: братья сапожника со своими товарищами по вечерам с дубинами и ножами подстерегали меня в закоулках, но Бог сохранил меня

Однажды, после нецеломудренно проведенного времени, он задремал и в состоянии легкого сна увидел, что змия через рот проникла внутрь его. Он ощутил сильнейшее омерзение и проснулся. В это время он слышит слова:
"Ты проглотил змию во сне, и тебе противно; так Мне нехорошо смотреть, что ты делаешь".
Семен никого не видел; он слышал лишь произнесший эти слова голос, который по своей сладости и красоте был совершенно необычный. Действие, им произведенное, при всей своей тихости и сладости было потрясающим. По глубокому и несомненному убеждению Старца - то был голос Самой Богородицы. До конца своих дней он благодарил Божию Матерь, что Она не возгнушалась им, но Сама благоволила посетить его восставить от падения. Он говорил: "Теперь я вижу, как Господу и Божией Матери жалко народ. Подумайте, Божия Матерь пришла с небес вразумить меня-юношу во грехах". То, что он не удостоился видеть Владычицу, он приписывал нечистоте, в которой пребывал в тот момент

Семен ощутил глубокий стыд за свое прошлое и начал горячо каяться перед Богом. Решение по окончании военной службы уйти в монастырь вернулось с умноженной силой. В нем проснулось острое чувство греха, и в силу этого изменилось отношение ко всему, что он видел жизни

Военную службу Семен отбывал в Петербурге, в Лейб-Гвардии, в Саперном Батальоне. Уйдя на службу с живой верой и глубоким покаянным чувством, он не переставал помнить о Боге.
В армии его очень любили, как солдата всегда исполнительного, спокойного, хорошего поведения, а товарищи, как верного и приятного друга; впрочем, это было нередким явлением в России, где солдаты жили очень по-братски. Однажды под праздник, с тремя гвардейцами того же батальона он отправился в город. Зашли они в большой столичный трактир, где было много света и громко играла музыка; заказали ужин с водкой и весело беседовали. Семен больше молчал. Один из них спросил его:
- Семен, ты все молчишь; о чем ты думаешь?
- Я думаю: сидим мы сейчас в трактире, едим, пьем водку, слушаем музыку и веселимся, а на Афоне теперь творят бдение и всю ночь будут молиться; так вот - кто же из нас на Страшном Суде даст лучший ответ, они или мы?
Тогда другой сказал:
- Какой человек Семен! Мы слушаем музыку и веселимся, а он умом на Афоне и на Страшном Суде

Однажды ходил он из Устижорского лагеря, где летом стоял их батальон, на почту в село Колпино, чтобы сделать перевод денег на Афон. На обратном пути, еще недалеко от Колпина, по дороге, прямо навстречу ему бежала большая бешеная собака; когда она совсем уже приблизилась и готова была броситься на него, он со страхом проговорил:
"Господи, помилуй!" Лишь только произнес он эту короткую молитву, как какая-то сила сразу отбросила собаку в сторону, словно наткнулась она на что-то; обогнув Семена, она побежала в село, где причинила много вреда и людям и скоту

На военной службе снова проявилась сила его совета и доброго влияния. Увидел он в помещении роты одного солдата, окончившего свой срок, сидящим печально, с опущенной головой, на своей койке. Семен подошел к нему и говорит:
- Что ты печальный сидишь, а не радуешься, как другие, что окончил службу и теперь поедешь домой?
- Я получил письмо от своих, - сказал солдат, - пишут, что жена моя родила за это время. Помолчав немного, качая головой, тихим голосом, в котором слышалась и скорбь, и обида, и озлобление, он проговорил: - Не знаю, что я с ней сделаю... Ох, боюсь!... Так что ехать домой не хочется. Семен спокойно спросил:
- А ты за это время сколько раз ходил в заведения?
- Да, бывали случаи, - словно что-то вспоминая, ответил солдат.
- Ты вот не мог утерпеть, - говорит ему Семен, - а ей, ты думаешь, легко было?... Тебе хорошо: ты мужчина, а она от одного раза родить может... Подумай, куда ты ходил! ... Ты перед ней больше виноват, чем она перед тобой... Ты прости ее... Приедешь домой, прими ребенка, как своего, и увидишь, что все будет хорошо...
Прошло несколько месяцев. Семен получил благодарное письмо от того солдата, который описывал, что когда подъезжал он к дому, то отец и мать вышли ему навстречу "скучные", а жена робкая и смущенная стояла около самого дома с ребенком на руках. У него же на душе, с того момента, как поговорил с ним Семен в казарме, было легко; весело он поздоровался с родителями, весело подошел к жене, поцеловал ее, ребенка взял на руки, тоже поцеловал. Все повеселели, вошли в дом, а потом пошли по селу навещать родных и знакомых; и всюду он с ребенком на руках; у всех было хорошо на душе. И после они жили в мире

Окончив свою службу в гвардии, Семен, незадолго до разъезда солдат его возраста по домам, вместе с ротным писарем поехал к Отцу Иоанну Кронштадтскому просить его молитв и благословения. Отца Иоанна в Кронштадте они не застали и решили оставить письма. Писарь стал выводить красивым почерком какое-то мудреное письмо, а Семен написал лишь несколько слов:
"Батюшка, хочу пойти в монахи; помолитесь, чтобы мир меня не задержал".
Возвратились они в Петербург в казармы, и, по словам Старца, уже на следующий день он почувствовал, что кругом него "гудит адское пламя". Покинув Петербург, Семен приехал домой и пробыл там всего одну неделю. Быстро собрали ему холсты и другие подарки для монастыря. Он попрощался со всеми и уехал на Афон. Но с того дня, как помолился о нем Отец Иоанн Кронштадтский, "адское пламя гудело" вокруг него не переставая, где бы он ни был: в поезде, в Одессе, на пароходе, и даже на Афоне в монастыре, в храме, повсюду

По афонским обычаям новоначальный послушник "брат Симеон" должен был провести несколько дней в полном покое, чтобы, вспомнив свои грехи за всю жизнь и изложив их письменно, исповедать духовнику. Испытываемое адское мучение породило в нем неудержимое горячее раскаяние. В таинстве покаяния он хотел освободить свою душу от всего, что тяготило ее, и потому с готовностью и великим страхом, ни в чем себя не оправдывая, исповедал все деяния своей жизни. Духовник сказал брату Симеону:
"Ты исповедал грехи свои перед Богом, и знай, что они тебе все прощены... Отныне положим начало новой жизни... Иди с миром и радуйся, что Господь привел тебя в эту пристань спасения".
Простая и верная душа брата Симеона, услышав от старца-духовника, что грехи ему все прощены, по слову его - "иди с миром и радуйся", - отдалась радости неопытный и наивный - он не знал еще, что подвижнику нужно воздержание и в радости, и потому сразу потерял то напряжение, в котором пребывала душа его после посещения Кронштадта. В последовавшем расслаблении он подвергся нападению блудной похоти и остановился на соблазнительных образах, которые рисовала ему страсть. Помысл говорил ему: "Иди в мир и женись".
Что потерпел молодой послушник, оставаясь наедине, - мы не знаем. Когда он пошел исповедываться, то духовник сказал ему:
"Помыслов никогда не принимай, а как только придет, сразу отгоняй".
От неожиданного срыва, который постиг брата Симеона, душа его пришла в великий трепет. Ощутив страшную силу греха, он снова почувствовал себя в адском пламени и решил неотступно молиться, доколе Бог не помилует его

"Падение" в помысле - отрезвило брата Симеона на всю жизнь. О степени этого отрезвления можно судить по тому, что с того дня, как сказал ему духовник: "помыслов никогда не принимай", - он за 46 лет своего монашества не принял ни одного блудного помысла. То, чему многие годами не могут научиться, он усвоил после первого же урока, показав тем свою подлинную культуру и мудрость, по слову древних эллинов: мудрому мужу дважды согрешать не свойственно

Брат Симеон был терпеливый, незлобивый, поcлушливый; в Монастыре его любили и хвалили за исправную работу и хороший характер; и ему это было приятно. Стали тогда приходить к нему помыслы: "Ты живешь свято; покаялся; грехи тебе прощены; молишься непрестанно; послушание исполняешь хорошо".

Проходили месяц за месяцем, а мучительность демонических нападений все возрастала. Душевные силы молодого послушника стали падать, и мужество его изнемогало; страх гибели и отчаяние - росли; ужас безнадежности все чаще и чаще овладевал всем его существом Сидя у себя в келлии, в предвечернее время, подумал: "Бога умолить невозможно". С этой мыслью он почувствововал полную оставленность, и душа его погрузилась во мрак адского томления и тоски. В этом состоянии он пребывал около часа.
В тот же день, во время вечерни, в церкви Святого Пророка Илии, что на мельнице, направо от царских врат, где находится местная икона Спасителя, он увидел живого Христа.
"Господь непостижимо явился" молодому послушнику, и все существо, и самое тело его исполнилось огнем благодати Святого Духа, тем огнем, который Господь низвел на землю Своим пришествием (Лк. 12, 49).
От видения Симеон пришел в изнеможение, и Господь скрылся

В момент явления ему Бога он всем своим существом был "извещен", что грехи ему прощены. Исчезло адское пламя, что гудело вокруг него; прекратилась адская мука, которую он испытывал в течение полугода. Теперь ему было дано переживать особую радость и великий покой примирения с Богом; его душой овладело новое сладостное чувство любви к Богу и к людям, ко всякому человеку. Прекратилась молитва покаяния; ушло то неудержимое горячее искание прощения, которое не давало ему смежить очей сном. Но означало ли это, что теперь он спокойно мог предаться сну? Конечно, нет. Познавшая свое воскресение и увидевшая свет подлинного и вечного бытия, душа Симеона первое время после Явления переживала пасхальное торжество. Все было хорошо: и мир великолепен, и люди приятны, и природа невыразимо прекрасна, и тело стало иным, легким, и сил словно прибавилось, и слово Божие радует душу, и ночные бдения в храме и особенно молитвы в келлии наедине - стали сладостны. От избытка радости душа жалела людей и молилась за весь мир.

Через некоторое время, в праздничный день, после всенощного бдения в храме, утром, когда брат Симеон прислуживал в общей трапезе, его вторично посетила благодать, подобная по роду первой, но с несколько меньшей силой, и затем постепенно ощутимое действие ее стало слабеть. Память о познанном сохранялась, но мир и радость в чувстве и сердце умалялись, а на смену им приходили недоумение и боязнь потери

Симеон, полный недоумения, пошел в Старый Русик за советом к старцу Отцу Анатолию. Последний, услышав о всем происходящем с молодым монахом, говорит ему:
- Ты, наверно, много молишься?
- Я молюсь непрестанно, - ответил Симеон.
- Думаю, что ты неправильно молишься, и потому так часто видишь бесов.
- Я не понимаю, что значит правильно или неправильно молиться, но я знаю, что надо всегда молиться, и потому постоянно молюсь.
- Во время молитвы ум храни чистым от всякого воображения и помысла и заключай его в слова молитвы, - сказал ему Старец Анатолий и объяснил при этом, что значит "чистый" ум и как его "заключать" в слова молитвы.
У старца Анатолия Симеон провел достаточно времени. Свою поучительную беседу отец Анатолий закончил словами нескрываемого удивления: "Если ты теперь такой, то что же ты будешь под старость?"

Совет старца Анатолия, - заключать ум в слова молитвы, несколько помог Симеону очиститься умом, но не достаточно, и тогда пред ним во всей своей силе стал; задача аскетической "борьбы с помыслом"

Прошло пятнадцать лет со дня явления ему Господа. И вот однажды в одно из таких мучительных ночных борений с бесами, когда, несмотря на все старания, чисто молиться не давалось, Силуан встает с табурета, чтобы сделать поклоны, но видит пред собой огромную фигуру беса, стоящего впереди икон и ожидающего поклона себе; келлия полна бесов. Отец Силуан снова садится на табурет и, наклонив голову, с болезнью сердца говорит молитву:
"Господи, Ты видишь, что я хочу молиться Тебе чистым умом, но бесы не дают мне. Научи меня, что должен я делать, чтобы они не мешали мне?" И был ему ответ в душе:
"Гордые всегда так страдают от бесов".
"Господи, - говорит Силуан, - научи меня, что должен я делать, чтобы смирилась моя душа".
И снова в сердце ответ от Бога:
"Держи ум твой во аде, и не отчаивайся"

Он духом проник в тайну борьбы Преподобного Серафима Саровского, который после явления ему Господа в храме, во время Литургии, переживая потерю благодати и богооставленность, тысячу дней и тысячу ночей стоял в пустыне на камне, взывая: "Боже, милостив буди мне грешному".
Ему открылся подлинный смысл и сила ответа Преподобного Пимена Великого своим ученикам: "Поверьте, чада! Где сатана, там и я буду".
Он понял, что Преподобный Антоний Великий был послан Богом к Александрийскому сапожнику учиться тому же деланию: от сапожника он научился помышлять: "Все спасутся, один я погибну"

По мере того, как возрастали благодатные посещена по силе своей и продолжительности, возрастала в душе Силуана благодарность Богу: "О Господи, как же Тебя благодарить за эту новую неисповедимую милость: невежде и грешнику Ты открываешь тайны Свои. Мир погибает в оковах отчаяния, а мне, последнему и худшему всех, Ты открываешь вечную жизнь. Господи, не могу я один, дай всему миру познать Тебя".
Постепенно и молитве его начинает преобладать скорбь о мире, неведающем Бога. "Молиться за людей - это кровь проливать", говорил Старец, Духом Святым наученный любви Христовой

Помним его беседу с одним монахом-пустынником который говорил:
- Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть вечном огне.
Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнем. На это Старец Силуан с видимым душевным волнением сказал:
- Ну, скажи мне, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь оттуда видеть, как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?
- А что поделаешь, сами виноваты, - говорит тот. Тогда Старец со скорбным лицом ответил:
- Любовь не может этого понести... Нужно молиться за всех

Внешне Старец держался очень просто. Ростом он был выше среднего; крупный, но не великан. По телу он не был сухим, но не был также и грузным. Сильный торс, крепкая шея, крепкие, пропорциональные торсу ноги с большими ступнями. Рабочие руки, сильные, с большими ладонями и крупными пальцами. Лицо и голова очень гармонических пропорций. Красивый, округлый умеренный лоб, чуть больший длины носа. Нижняя челюсть крепкая, волевая, но без чувственности и жестокости. Глаза темные, небольшие; взгляд спокойный, мягкий, по временам проницательно-пристальный; часто усталый от многого бдения и слез. Борода большая, густая, несколько с проседью. Брови густые, несросшиеся, низкие, прямые, как у мыслящих людей. Волосы на голове темные, до старости умеренно густые. Его несколько раз фотографировали, но всегда он выходил неудачно. Крепкие, мужественные черты его лица выходили сухими, жесткими, грубыми, тогда как в жизни он производил впечатление, скорее, приятное своим мирным и благодушным лицом, которое от малого сна и многого поста и умиления часто бывало бледным, мягким, совсем не суровым.
Так бывало обычно, но иногда он преображался до неузнаваемости. Бледное, чистое лицо с каким-то особым просветленным выражением бывало настолько поразительным, что смотреть на него не было сил; глаза при взгляде на его лицо опускались. Невольно вспоминалось Священное Писание, где говорится о славе лица Моисея, на которую не мог взирать народ. Жизнь его была умеренно суровая, с совершенным невниманием к внешности и большим небрежением о теле. Как большинство афонских подвижников, тела своего он не мыл. Одевался, грубо, как рабочие монахи, носил на себе много одежды, потому что за годы полного небрежения о теле часто простужался и страдал oт ревматизма. Во время своего пребывания на Старом Русике он сильно простудил себе голову, и мучительные головные боли вынуждали его ложиться в постель. Ночи тогда он проводил вне стен собственно Монастыря, в большом помещении продовольственного склада, которым заведовал; делал он это ради большего уединения

Старец Силуан был человек удивительно нежного сердца, умиленной любви, чрезвычайной чуткости и отзывчивости на всякую скорбь и страдание, при полном отсутствии болезненной женственной чувствительности. Постоянный, глубокий духовный плач никогда не впадал и слезливую сентиментальность. Неусыпная внутренняя напряженность не имела и тени нервозности.
Достойно немалого удивления великое целомудрие этого мужа при его столь могучем и сильном теле. Он крепко хранил себя даже от всякого помысла, неугодного Богу, и несмотря на это, совершенно свободно, ровно и непринужденно, с любовью и мягкостью общался и обращался со всеми людьми независимо от их положения и образа жизни. В нем не было и тени гнушения даже нечисто живущими людьми, но в глубине души он скорбел об их падениях, как любящий отец или мать скорбят о преткновениях своих нежно-любимых детей.
Искушения он встречал и переносил с великим мужеством.
Это был человек вполне бесстрашный и свободный, но вместе с тем в нем не было и намека на дерзость. Бесстрашный, он пред Богом жил в страхе: оскорбить Его хотя бы помыслом дурным - он действительно боялся.
Большого мужества, он в то же время был исключительной кротости. Мужество и кротость - какое редкое и необычной красоты сочетание

Старец никогда не смеялся до звука; никогда не говорил двусмысленно, не насмехался и даже не подшучивал над людьми. На обычно серьезно спокойном лице его иногда намечалась едва уловимая улыбка, на раскрывавшая губ, если только при этом он не произносил слова.
В нем не было гнева, как страсти; но при удивительной мягкости, редкой уступчивости и послушании у него была великая твердость сопротивления всему ложному, лукавому, гнусному, не прилеплялось к нему осуждение, пошлость, мелочность и подобное; здесь проявлялась его упорная неподатливость, но так, чтобы не оскорбить принесшего что-либо подобное, не оскорбить не только внешне, но, что главное, и движением своего сердца, потому что чуткий человек уловит и его. Достигал он это тем, что, молясь внутренне, оставался спокойным, невосприимчивым ко всему дурному. Редкой силы воля - без упрямства; простота, свобода, бесстрашие и мужество - с кротостью и мягкостью; смирение и послушание - без униженности и человекоугодия - это был подлинно человек, образ и подобие Бога

Помним его рассказ об одном замечательном русском подвижнике - Отце Стратонике, приехавшем с Кавказа посетить Афон. Отец Стратоник имел редкий дар слова и молитвы с плачем; многих пустынников и монахов на Кавказе восставил он от расслабления и уныния к новому подвигу, раскрывая им пути духовной брани. И на Афоне о. Стратоник был принят в кругу подвижников с большой любовью, и вдохновенное слово его производило на многих глубокое впечатление. Богатое рассуждение, красивый и сильный ум, обширный опыт, дар подлинной молитвы - все делало его центральной фигурой в кругу подвижников. Провел он на Святой Горе около двух месяцев и начал уже печалиться, что напрасно поднял большой труд далекого путешествия ради "пользы"; сам он из встреч с афонскими монахами ничего нового не приобрел. Пришел он к духовнику Русского Монастыря Святого Пантелеймона - Старцу Агафодору и, рассказав о своей печали, просил указать кого-либо из отцов, с кем можно было бы поговорить о послушании и других деланиях монаха. Отец Агафодор послал его погостить на "Старый Русик", где в то время (до войны 1914 г.) собралось несколько замечательных подвижников из братии Монастыря.

Старый Русик расположен в горах, на высоте, приблизительно, 250 метров над уровнем моря, на восток от Монастыря, в расстоянии - час и десять минут ходу. Там был установлен более строгий постнический режим, чем в Монастыре. Место это пустынное, безмолвное, и потому туда тянулись монахи, желавшие большего уединения ради делания умной молитвы. В то время там жил и Отец Силуан. Отца Стратоника в Старом Русике приняли с большим расположением. Он много беседовал с отцами Русика и наедине и в группах... Все были увлечены тем, что говорил Отец Стратоник, который не только как гость имел преимущество, но и по дару слова превосходил прочих. Отец Силуан из присутствующих был более молодой и потому, естественно, сидел в углу келлии и молчал. Он внимательно прислушивался к каждому слову кавказского подвижника. После беседы Отец Стратоник, еще не посетивший отдельно О. Силуана, выразил желание побывать у него на "калибке", которую он выстроил себе в расстоянии 5-6 минут на юго-восток от братского корпуса ради уединения. Условились на следующий день, в 3 часа. В ту ночь О. Силуан много молился, чтобы Господь благословил их встречу и беседу

Беседа между двумя подвижниками началась легко и сразу приняла желательный характер. И тот и другой духом постоянно были устремлены к единой цели, и ум их неотрывно жил все теми же вопросами, которые для них были единственно насущно важными.
Силуан, накануне внимательно слушавший Отца Стратоника, заметил, что последний говорил "от своего ума", и что слово его о встрече воли человеческой с волею Божиею и о послушании было "неясным".
Беседу он начал тремя вопросами, на которые просил ответа:
"Как говорят совершенные?",
"Что значит предаваться на волю Божию?",
"В чем сущность послушания?"
Повидимому та удивительная атмосфера духа, в которой он пребывал, сразу повлияла на Отца Стратоника; он почуял важность и глубину вопросов, и задумался. После некоторого молчания он сказал:
- Я этого не знаю... Вы мне скажите.
Силуан ответил:
- Они от себя ничего не говорят... Они говорят лишь то, что дает им Дух.
Отец Стратоник в этот момент, видимо, переживал то состояние, о котором говорил Силуан. Ему открылась новая тайна духовной жизни, дотоле ему неведомая. Он ощутил свои недочеты в прошлом, он понял, как был еще далек от совершенства, мысли о котором ему приходили после стольких встреч с монахами, когда очевидным было его превосходство

Вскоре после этой беседы О. Стратоник, покинув Старый Русик, пошел к пустыннику О. Вениамину. Это был человек редкого благородства, умный, начитанный, с богатым рассуждением; во всем его облике, в лице и в тонком, высоком, сухом силуэте, отразилась какая-то невысказанная внутренняя трагедия. Он десятки лет безмолвствовал на "Калягре", и нам хотелось бы многое рассказать об этом замечательном подвижнике, но не считаем возможным позволить себе здесь подобных отступлений, чтобы не удлинить повествования о главном предмете. О. Стратоник и раньше часто посещал О. Вениамина, и они много беседовали, но на сей раз он, сверх обыкновения, был молчалив и задумчив. О. Вениамин спросит его об одном, - молчание в ответ; спросит о другом, - то же самое. Наконец, с удивлением раскрывая руки, со свойственной ему несколько театральной грацией, он спрашивает:
- Отец Стратоник, что с Вами? Я Вас не узнаю. Всегда Вы бывали таким бодрым, а теперь сидите печальный, и закрылись Ваши вдохновенные уста... Что с Вами?
- Что же я Вам скажу на Ваши вопросы? - отвечает О.Стратоник. - Не мне об этом говорить; у Вас есть Отец Силуан, его спросите. Удивился О.Вениамин. Силуана он знал давно, любил его и уважал, но не считал настолько великим, чтобы обращаться к нему за советами

Однажды О. Вениамин Калягрский, гуляя в праздничный день по монастырскому лесу с О. Силуаном, предложил ему пойти к замечательному и весьма известному тогда на Афоне - Старцу О. Амвросию, духовнику Болгарского Монастыря "Зограф". Силуан немедленно согласился... Идут... О. Вениамин полюбопытствовал, о чем Силуан будет спрашивать Старца Амвросия.
- Я ни о чем не думаю спрашивать Старца, - ответил Силуан.- У меня сейчас нет никаких недоумении.
- Тогда зачем же ты идешь?
- Я иду, потому что ты так хочешь.
- Но ведь к старцам ходят ради пользы.
- Я отсекаю мою волю пред тобой, и в этом моя польза, большая, чем от какого бы то ни было совета Старца. Удивился этой беседе О. Вениамин, но и на сей раз не понял он Силуана.
Незадолго перед своей кончиной О. Вениамин из пустыни приехал в Монастырь Святого Пантелеймона. Он заболел водянкой и слег в больницу, которую содержит Монастырь ради пустынников и вообще бездомных странников
Вскоре после своего приезда, О. Вениамин был у О. Силуана, и они имели большую и важную беседу. Нам пришлось посетить О. Вениамина в больнице на другой день. Он весь был под впечатлением этой беседы с О. Силуаном и много раз с нескрываемым чувством удивления и благодарности повторял:
- Какого друга дал мне Господь!... Вы знаете, как он все раскрыл во мне... Потом дал мне три указания, несколько раз повторил их, чтобы я не забыл, и в заключение добавил строго, как бы большой гвоздь вбил: "Если не сделаешь так, как говорю, то не спасешься"
Так только под конец своей жизни он узнал, кто был Силуан; прежде он относился к нему хотя и очень дружественно, однако несколько снисходительно, как к хорошему монаху, но все же младшему. Подобным образом произошло и с некоторыми другими отцами на Святой Горе, которые лишь после смерти О.Силуана оценили его

Однажды мы спросили Старца: "Хлопотливое экономское послушание, при необходимости общаться со множеством людей, не вредило ли монашескому безмолвию?" На это Старец ответил:
- Что есть безмолвие? Безмолвие - это непрестанная молитва и пребывание ума в Боге. Отец Иоанн Кронштадтский всегда был с народом, но он больше был в Боге, чем многие пустынники. Экономом я стал за послушание, и за благословение Игумена мне на этом послушании было лучше молиться, чем на Старом Русике, куда я по своей воле отпросился ради безмолвия... Если душа любит народ и жалеет его, то молитва не может прекратиться

В 1932 году Монастырь посетил один католический доктор, Отец Хр. Б. Он много беседовал с О. В. по разным вопросам жизни Святой Горы и между прочим спросил:
- Какие книги читают Ваши монахи?
- Иоанна Лествичника, Аввы Дорофея, Федора Студита, Кассиана Римлянина, Ефрема Сирина, Варсануфия и Иоанна, Макария Великого, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Никиты Стифата, Григория Синаита, Григория Паламы, Максима Исповедника, Исихия, Диадоха, Нила и других Отцов, имеющихся в "Добротолюбии", - ответил О. В.
- Монахи ваши читают эти книги!... У нас читают их только профессора, - сказал доктор, не скрывая своего удивления.
- Это настольные книги каждого нашего монаха, - ответил О. В. - Они читают также и иные творения Святых Отцов Церкви и сочинения позднейших писателей-аскетов, как, например: Епископа Игнатия Брянчанинова. Епископа Феофана Затворника, Преподобного Нила Сорского, Паисия Величковского, Иоанна Кронштадтского и других.
Об этой беседе О. В. рассказал Старцу Силуану, которого глубоко почитал. Старец заметил:
- Вы могли бы рассказать доктору, что наши монахи не только читают эти книги, но и сами могли бы написать подобные им... Монахи не пишут, потому что есть уже многие прекрасные книги, и они ими довольствуются, а если бы эти книги почему-либо пропали, то монахи написали бы новые

Помним такой случай. В Монастыре немалое время гостил один православный иностранец, на которого встреча со Старцем произвела глубокое впечатление. Он полюбил Старца и часто ходил к нему; об этом узнали монахи. Как-то один из наиболее влиятельных соборных старцев, Иеромонах Н., человек начитанный и живого ума, встретив его в коридорах Монастыря, сказал:
- Не понимаю, почему вы, ученые академики, ходите к Отцу Силуану, безграмотному мужику? Разве нет кого-нибудь поумнее, чем он?
- Чтобы понять Отца Силуана, надо быть "академиком", - ответил гость не без боли в душе. Тот же Иеромонах Н., продолжая не понимать, почему Старца Силуана почитают и посещают "ученые" люди, беседуя с О.Мефодием, монахом, много лет заведовавшим книжной лавкой Монастыря, заметил:
- Удивляюсь, зачем они к нему ходят. Он, небось, ничего не читает.
- Он ничего не читает, но все делает, а другие много читают, но ничего не делают, - ответил Отец Мефодий

Около 10-ти часов утра, после обеда, я зашел к нему в келлию. Он сидел на стуле у столика. Увидав его изменившимся, я спросил:
- Старец, что с Вами?
- Я не здоров.
- Что с Вами?
- Не знаю.
Встав со стула, он глубоко сел на постель, откинувшись спиной на стену, правою рукою поддерживая тело в полулежачем положении; медленно выправляя шею, он поднял голову: на лице его изобразилось страдание.
Я спросил:
- Старец, Вы хотите умереть?
- Я еще не смирился, - ответил он.
Постепенно он поднял ноги на постель, а голову опустил на подушку; и так одетый лежал. После некоторого молчания я сказал:
- Старец, Вы бы легли в больницу.
- Не хочется мне идти в больницу, потому что там народ, и потом положат опять, как прошлый раз, под часами, а они своим стуком мешают молиться.
- Но здесь больному нельзя оставаться; кто Вам сможет служить?.. а там все-таки удобнее.
- Если бы они дали мне отдельную комнату, то я пошел бы в больницу

Последние дни своей жизни, с начала болезни до кончины, Старец молчал...
В пятницу 10/23 сентября, вечером, незадолго до захода солнца пришел к нему духовник Иеросхимонах Сергий, чтобы прочитать над ним умилительный канон Божией Матери на исход души, именуемый "отходная". Подойдя к постели больного, духовник сказал:
- Благословите, Отец Силуан. Старец открыл глаза и молча мягко посмотрел на нас. Лицо его было болезненно бледным, но спокойным. Видя Старца молчащим, духовник спросил:
- А что, Отец Силуан, Вы узнаете нас?
- Узнаю, - ответил он тихим голосом, но ясно.
- А как Вы себя чувствуете?
- Хорошо, мне хорошо. Был ли этот ответ аскетическим желанием скрыть свои страдания и не выявить их жалобой на болезнь, или Старец действительно чувствовал себя настолько хорошо духовно, что болезнь уже не воспринималась и не нарушала мира души, - не знаю.
- Мы пришли помолиться с Вами и прочитать канон Божией Матери... хотите? - сказал духовник.
- Да, хочу... спасибо... очень хочу.
Духовник начал читать канон. Старец бледный лежал на спине спокойно, неподвижно, с закрытыми глазами; правая рука на груди, левая вдоль тела. Не перемещая его левой руки, я осторожно нашел его пульс; он был очень плохой: то совсем слабый, едва ощутимый, то большего наполнения, но и в том и другом случае настолько аритмичен, что в течение полминуты переменился несколько раз. Кончилось чтение отходной. Старец снова открыл глаза, тихо поблагодарил нас, и мы простились "до утра". В полночь в комнатушку зашел больничар, отец Николай. Старец спросил его:
- Утреню читают?
- Да, - ответил больничар, и добавил: - Нужно что-нибудь?
- Спасибо, ничего не нужно.
Спокойный вопрос Старца, такой же ответ его больничару на предложение услуг, и то, что он слышал чтение, которое до его угла вообще едва доносится, все это показывает, что он был в полном сознании и самообладании. Когда кончилось чтение утрени, т.е. через полтора часа после этой короткой беседы, отец Николай снова заглянул к Старцу и был крайне удивлен, найдя его уже скончавшимся. Никто не слышал его кончины; даже те, которые лежали близко к нему. Так тихо отошел он к Богу.

Оцените: